В ноябре 1962 года я призван на срочную службу в ряды нового тогда вида войск - РВСН (Ракетные Войска Стратегического Назначения), в Северо-Кавказский ВО. В пригороде г. Орджоникидзе (н.в. Владикавказ) окончил сержантскую школу младших ракетных специалистов и в 1963 году назначен на должность начальника ракетного расчета по подготовке к пуску стратегической ракеты (8к63). Ракетный дивизион находился среди Кавказских гор в живописной лесистой местности. Техника и ракеты были укрыты в боксах, прорубленных в склонах гор. Вверенный мне агрегат на базе автомобиля ЗиЛ-157 с мощным воздушным компрессором в кузове под тентом (до 350 атм) также размещался в скале вблизи стартовой площадки. Моя задача при подготовке к пуску состояла в том, чтобы заправить в нужный момент сухим воздухом емкость в ракете. Никакой влаги в сжатом воздухе практически не допускалось. Такого результата, оказалось, достичь очень трудно. Приходилось сутками сушить фильтры-очистители воздуха от влаги раскаленными выхлопными газами работающего дизеля станции.
Служба проходила напряженно в постоянной боевой готовности. Эту готовность настойчиво повышали путем бесконечных тренировок, комплексных проверок со стороны командования разных рангов, объявления тревог и учений. Несли караульную службу по охране позиции дивизиона. Не раз, патрулируя на посту в ночное время, вспоминались жуткие события, описанные в известной повести Л.Н. Толстого «Кавказский пленник». Дивизион находился на территории тогдашней Чечено-Ингушетии. Не хотелось оказаться в яме для пленников. На охраняемом посту, среди раскидистых чинар непроизвольно сжимал покрепче свой автомат АК-47 и старался не отвлекаться на красоты гор. В начале 90-х, в Первую и Вторую Чеченскую войну это могло бы неминуемо случиться (оказаться в яме). К счастью, в то время сепаратизма, террористов и наемников там еще было. Перед выборами депутатов наша армейская самодеятельность выезжала в ингушские и чеченские села, давала там концерты армейской самодеятельности. Я пел в хоре. Нас строго инструктировали не допускать даже прикосновения к горянкам во избежание конфликтов.
Из ярких воспоминаний той поры о сослуживцах. В двигательном отделении нашей батареи служил ефрейтор Борис Маркин. Деревенский парень, небольшого роста (не выше 160), русоволосый, с пухлыми, всегда влажными губами, с толстыми очками на носу, прямодушный по характеру, искренний в поступках, имеющий всего 7 классов образования. Тем не менее, считался корифеем в знании мельчайших деталей конструкции ракеты, сложного алгоритма работы всех приборов и механизмов при подготовке к пуску, при старте и в полете. Память у него была феноменальная. Его знания и использовали командиры-офицеры, когда поступала сложная вводная от проверяющих на комплексных занятиях. Боря безошибочно определял где, по какой причине произошел «сбой» в ракете и мог подсказать способ его устранения. При этом этот русский парень никогда не проявлял признаков зазнайства, своего превосходства перед другими. Кем ты стал, Боря?: конструктором, учителем, ученым?...
Некоторые формы дедовщины уже начинали проявляться и в ракетных войсках в те годы, хотя часть командного состава была еще из фронтовиков недавней кровавой войны. Наш командир батареи, в прошлом фронтовик-артиллерист майор Плотников и в мыслях не мог допустить, что между солдатами разного года службы могут возникнуть лагерные взаимоотношения. На фронте в бою номер расчета не мог заставить досылать снаряд в патронник пушки за себя другого. Тут же пушку противник разнес бы в клочья, а людей расчета послал бы к праотцам. Тем не менее, они были. В те годы срочная служба продолжалась 3 года. И в ракетные войска стали попадала часть приблатненных парней. Моего сослуживца и однокурсника по институту сержанта Борю Гордеева (командира двигательного отделения) часть «стариков», с сомнительным воспитанием, пригрозила избить, укутав ночью одеялом («сделать темную») за то, что он назначает их в наряды на кухню и караул, наравне с другими молодыми бойцами. Боря запаниковал. Пришлось вступиться за него. Нет, я не полез в драку и не стал «стукачом»! Я сказал шантажистам, что если еще поступят угрозы другу, то они будут иметь дело с «особистами» и политработниками, а у меня под подушкой всегда лежит молоток. Это и усмирило их пыл.
Были, конечно, пьянки и самоволки. Запомнился случай, произошедший в казарме батареи. Летним душным утром, проснувшись при подъеме, мы почувствовали нестерпимый запах бражной сивухи, разносившейся по всему помещению. Долго не могли понять, откуда он происходит, пока не заметили, что с потолка капают мутные капли браги. Оказалось, страждущие любители спиртного установили на чердаке емкость с сивухой, она бурно забродила и пролилась через край. Казарменная постройка была блочной деревянной конструкции, обшитой фанерой, поэтому удержать поток жидкости из чердака не могла. Молва донесла о том, что данной бражкой похмелялся даже зам. командира батареи капитан Сергиенко, поэтому этот случай постарались замять. Следует добавить, что капитан был толковым специалистом ракетного дела. Комбат, майор-артиллерист Плотников на учениях и проверках отдавал лишь команду: - «К бою!», все остальные команды поручались заму. С этим зам. справлялся образцово, и батарея считалась на хорошем счету.
Служба нисколько меня не тяготила, возможно, потому что постоянно находился при делах. Кроме боевой работы, выполнял обязанности секретаря комсомольской организации, помогал в оформлении Ленинской комнаты и учебного класса, привлекался в сборную полка по легкой атлетике и гандболу. Любую свободную минуту использовали для игры в футбол. Климат на Кавказе для этого подходящий.
Расчет компрессорной станции считался в батарее отличным, поскольку, вверенный агрегат содержался в образцовом состоянии и проблем с воздухом, из-за наличия в нем влаги, на учениях никогда не возникало. Мой номер расчета - водитель ЗиЛ-157 постоянно находился в командировке в целинной роте для уборки урожая. Поэтому я выполнял и его обязанности, хотя водительских прав у меня не было. Спасибо за науку родниковскому шоферу дяде Паше Попову! Он, меня пацана, иногда брал с собой для поездки в район на бензовозе ЗиЛ-151 и всегда давал порулить пару десятков километров. На колесном тракторе МТЗ-5 «Беларусь» я проработал до армии в совхозе год.
В феврале 1964 года в приказе командира полка меня поощрили краткосрочным отпуском на 10 суток с выездом на родину за успехи в боевой и политической подготовке и успешное выполнение задач на учениях. В строевой части дивизиона мне вручили отпускной и воинское требование на проезд в общем вагоне без плацкарты, т.е ехать сидя. С Кавказа до моего дома в Казахстане поездом тогда можно было добраться не менее, чем за 4-5 суток. Старослужащие подсказали, что можно лететь самолетом, доплатив свои деньги к требованию. Я так и поступил. Благо, мама мне прислала 10-ку к празднику 23 февраля, и 10р-50к я получил сержантского денежного содержания. Этого на дорогу в один конец должно хватить.
Я уже в аэропорту. Билет куплен. Температура +10 гр. Светит яркое солнце, освещая двуглавую снежную вершину горы Эльбрус. Объявляют посадку в 2-х моторный самолет Ил-14 рейсом Орджоникидзе – Оренбург. Это мой первый в жизни полет. После взлета все курящие пассажиры задымили папиросами, пьющим - стюардесса на подносе предложила спиртное и закуску. Ни того, ни другого я себе позволить не мог. В кармане оставались деньги только на ж/д билет в общем вагоне от Оренбурга до станции Эмба в Казахстане. Полет длился долго, поскольку у такого самолета моторы и винты как у «Кукурузника». Реактивные лайнеры в то время только появлялись. К вечеру я уже нахожусь в знакомом мне по студенчеству ж/д вокзале Оренбурга. Стоит мороз градусов 10, метет поземка. Общий билет на проходящий поезд до станции Эмба приобретен без проблем, поскольку все поезда в среднеазиатские республики шли через этот вокзал. Мне даже удалось поспать в вагоне на голой жесткой второй полке, укрывшись шинелью и положив шапку под щеку. Утром выхожу в степном казахстанском городке под названием Эмба. До дома всего рукой подать (по казахстанским меркам). Осталось всего 45 км. пути до родных Родников, мамы и сестренки. Шагаю в дом для приезжих, где можно узнать, когда будет транспорт до совхоза. В этом доме хозяином считается представитель от Родников Михаил Канюка. Он управляет логистикой (по совр.) снабжения совхоза строительными материалами, запчастями, товарами и т.п., которые прибывают на станцию. В доме имеется помещение для приезжих. В комнате оборудованы голые дощатые нары человек на 8-10 и стоит бак с водой. Отопление печное. На плите чайник с кипятком. На вопрос о транспорте Михаил сказал, что трактор с санями должен прибыть не сегодня-завтра. Автомашины в те годы зимой на станцию не ходили, так как дороги в степи заносило снегом. На нарах лежало и сидело несколько, человек, ожидавших оказии, чтобы добраться до дома. К моей радости в комнате оказался мой школьный товарищ, одногодка Владимир Юмалин. В армии Володя служить не мог по причине врожденной хромоты. Он находился в Эмбе по делам и тоже ждал транспорт в Родники. Мы с ним давно не виделись и оживленно делились новостями. Я почти сутки ничего не ел, а тут, он достает буханку хлеба и шмат сала. Поев хлеба с салом и запив кипятком, мы завалились на нары. Эмба - это крупный железнодорожный узел, но особых достопримечательностей в нем нет. Разве только позднее в 70-х-80-х годах в 5-ти км. от ж/д станции военные возвели многоэтажный образцовый военный городок для военнослужащих, представителей промышленности и их семей с развитой инфраструктурой и аэродромом (Военный полигон под названием Эмба-5). Его покинули военные при распаде СССР. Теперь городок разграблен и дотла разрушен. Многие родниковцы, работавшие там, осуждают разгильдяйство местных властей, допустивших разгром очень уютного, современного обустроенного города-спутника ст. Эмбы.… Да, что Эмба-5! Родники после 90-х тоже в руинах…. Где вы теперь – жители, строители, механизаторы, рабочие и служащие процветающего совхоза 60-х, 70-х, 80-х.? «Коих нет, а кто – далече!»,- отвечу словами поэта.
Это отступление.
Шагаем к зданию, что напротив Нового клуба. Это глиняный барак, где размещался раньше Старый клуб и наша с мамой квартира. Здравствуй, Дом родной!
Вернусь в февраль 64-го.
 |
| Тракторные сани. Фото из открытых источников. |
Трактор с санями прибыл лишь на следующий день ближе к полудню.
Михаил Канюка закончил передачу, положенных к отправке, материалов и сопроводительных документов. Михаил Франк, отвечавший за доставку груза, все эти материальные средства и запчасти тщательно уложил в сани, оставив достаточно места для пассажиров. Это тоже заняло некоторое время. Стояла солнечная, почти безветренная погода. Бодрил легкий морозец не больше 5 градусов. Люди стали готовиться к поездке: одевали овечьи тулупы, теплые ватные казахские малахаи (чапаны) до пят, меховые рукавицы, обувать валенки или сапоги на меху. Я же, достал из вещмешка и одел на тело зимний комплект байкового белья и подмотал теплые портянки на ноги. За два года службы на Кавказе я отвык от холодов и надеялся, что этого мне вполне достаточно, чтобы пробыть в пути 6-7 часов и не замерзнуть.
Посадка в сани людей и погрузка материалов завершена. Иосиф, один из многочисленной известной, уважаемой Родниковской династии механизаторов, строителей, электриков и слесарей-наладчиков по фамилии Мозер, достал пусковой шнур, намотал на шкив движка, под названием «пускач» и уверенно рванул конец. Тот затарахтел мотоциклетным треском. Из выхлопной трубы ДТ-54 сначала повалил дым, через секунду послышался ровный рокот основного дизеля. Лязгнули гусеницы. Под деревянными полозьями саней, окованных железными полосами, послышался характерный пронзительный скрип. Эти звуки гула мотора, грохота траков гусениц и скрипа снега под санями меня радовали и возбуждали больше, чем звучание армейского марша «Солдаты в путь, в путь!...» при утреннем разводе на плацу дивизиона. Настроение приподнятое. Я уже еду в тракторных санях по родной земле, со знакомыми односельчанами, мысленно представляю встречу с родными и друзьями, которых не видел больше 2-х лет. Морозец к вечеру стал крепчать. К тому ж и ветерок от движения саней (7-8 км/ч) усиливал действие холода. Володя в санях прикрыл мою спину полой тулупа, но это помогло ненадолго. Стали мерзнуть ноги в кирзовых сапогах. Пришлось спрыгивать с саней и бежать следом, чтобы отогреть конечности. Это до поры помогало. Поскольку я был неизменным чемпионом дивизиона по кроссу на 3 км в военной форме, то мне не составляло труда, соскочив и согревшись при беге, вновь на ходу запрыгивать в сани. Мне даже хотелось вновь и вновь показывать односельчанам, какой я стал, благодаря армии, упорный, находчивый, сильный и выносливый. По их глазам и ободряющим репликам я понял, что они убеждаются в этом.
То, что может произойти в степи с людьми и транспортом в зимнее время, великолепно и профессионально описал в рассказе «Буран» писатель Сергей Аксаков. А. С. Пушкин в повести «Метель» также замечательно обрисовал степную бурю и поведение, попавших в ее объятья, путников. На то они и классики, что б мудро и складно сочинять. Постараюсь и я, исходя из личных ощущений и переживаний, изложить то, что пришлось пережить в февральскую ночь 1964 года в казахстанской степи по пути на побывку домой.
Часа через полтора-два с начала движения наступали сумерки, солнце садилось на западе за горизонт. Оттуда же и повеяло ветром, который поднял снежную пыль в степи, превратив ее в поземку. Проложенную утром колею на дороге от трактора и саней, стало заметать, но в свете фар дорога все еще четко просматривалась. Кто-то из опытных земляков в санях произнес: - «Кажется, надвигается пурга! Держись, братва!» Вскоре весь горизонт заволокло белой тучей. Ветер стал дуть порывами и усиливаться с каждой минутой. Повалил и закружил снег, стал бить зарядами со всех сторон, слепил глаза. Сразу наступила ночь. Дорогу заносило. Иосиф за рычагами уже не видел дороги и даже не мог определять, где земля, где небо, потому что за 2-3 метра впереди радиатора уже ничего не просматривалось. Один из попутчиков предложил идти и нащупывать дорогу ногами впереди трактора, увязая по колено в снегу, указывая направление, хотя это было опасно для его жизни.
Я по-прежнему бежал вслед за санями, чтобы согреваться. Снег забивался за воротник и рукава шинели, проникал в голенища сапог, холодил щеки и руки. Я потел при беге и быстро остывал в санях. Влага на теле постепенно накапливалась, впитывалась в белье, и я больше не мог согреться даже в движении. Мое состояние стало незавидным. Я посинел, стал буквально дрожать всем телом и стучать зубами, и уже не выглядел бодреньким и веселым, а начинал осознавать предел своих сил в борьбе со стихией. Это заметили мои попутчики, а Михаил предложил перебраться в кабину трактора. В кабине едва хватает места одному пассажиру. Там уже находилась беременная женщина. Пришлось стать перед нею на полусогнутых ногах и упереться рукой в стенку задка кабины, чтобы не свалиться будущей маме на колени. Так, скорчившись, стоя, и проехал некоторое время. В кабине не намного теплее, чем на воздухе, но хотя бы нет ветра. Трактористу мое присутствие тоже создавало определенные помехи в управлении в сложившихся условиях. Уже нанесло сугробы снега на дорогу и гусеницы трактора пробуксовывали. Приходилось часто дергать рычаги и маневрировать, сдавать назад и переключать передачи. Лобовое стекло залепляло снегом, затрудняя обзор. Впрочем, люди в санях, припорошенные снегом, тоже едва угадывались.
Пурга свирепела и окутывала белой пеленою вокруг все так, что проводник впереди трактора стал исчезать из видимости. Иосиф остановил трактор, не глуша мотора, безнадежно развел руки и произнес: - «Амба, приехали!».
Метель и мороз все усиливаются, но пока никто не знает где мы и куда ехать. К счастью, среди попутчиков оказались опытные люди. Казах Аманбай Аймагамбетов предположил, что неподалеку от места остановки должна быть кошара. Посовещавшись, все пришли к общему мнению: дальнейшее движение невозможно, т.к. опасно для жизни людей. Оставаться в степи и ждать подмоги тоже рискованно, можно обморозиться. Вскоре группа из 3-х мужчин с Михаилом и Аманбаем скрылась в снежном мраке ночи.
Не знаю, сколько времени прошло (возможно, я вздремнул стоя), очнулся, когда разведчики возвратились из поиска с обнадеживающей вестью. Решили оставить Иосифа в тракторе, не глушить мотор, а остальным выгружаться из саней. Помню, нас выстроили гуськом и велели двигаться, держась друг за друга, чтобы не сбиться с тропы и не потеряться. Как уж проводнику удалось нас вывести в кромешной снежной мгле к жилью, для меня до сих пор загадка. Вскоре в нос ударил резкий запах овечьего навоза. Мы поняли, что нас привели к кошаре. Залаяла собака. Постучали в дверь домика из самана, чуть не до крыши заваленного снежным наносом. Нам открыл хозяин - казах лет 35-ти в накинутом на плечи полушубке и валенках, держа фонарь под полою. Лицо его не выражало ни радости от встречи с «гостями», ни раздражения. Мы буквально втиснулись, в задубевшей от мороза и снега зимней одежде, в небольшое помещение, изрядно остудив его. Дом чабана состоял из крохотной прихожей и комнаты метров 12-15, довольно чистой. Освещалась комната керосиновым фонарем. На нарах вдоль стены спали двое маленьких детей, там же очевидно отдыхали до нас и чабан с женой. Посредине стояла печь со встроенным казаном и плитой для чайника, она же служила для отопления помещения. Нас, непрошеных гостей, было не менее 10 человек, мокрых и усталых. Было далеко за полночь. Все мы расположились вдоль свободных стен, сидя на земляном полу. Прилечь и вытянуть ноги, не было никакой возможности. Хозяйка, безропотно принялась растапливать заново печку овечьим «брикетным» кизяком, чтобы приготовить чай и прогреть комнату для просушки нашей одежды. Я с Володей Юмалиным сели на его бараний тулуп, прижались друг к другу, вскоре разомлели от жара печи и быстро уснули. Иногда я просыпался. Все это время хозяйка находилась у печки, грела, разливала и разносила чай пришельцам, поправляла одеяло спящим детям. Большинство храпело, уткнув лица в колени. Где ты теперь, добрая казашка? Если на небесах, то должно быть в раю….
Проснулся я окончательно лишь тогда, когда в комнате стали оживленно разговаривать и подниматься с мест. Через маленькое окно пробивались солнечные лучи. Похоже, буря утихла. Поблагодарив хозяев кошары за гостеприимство и за хлеб-соль, путники вышли на свет. Солнце сияло. Снег ослепительно блестел, слепил глаза. В километре от кошары чернел, наполовину заметенный снегом, трактор. Сани под снегом не просматривались. На этот ориентир мы и двинулись. Первому из колонны приходилось буквально таранить сугробы снега, утопая почти по пояс.
Подошли к месту. Трактор рокотал на холостых оборотах. Иосиф дремал в кабине. Пошли приготовления к продолжению пути. Долили соляры в бак трактора из бочки, которая была припасена в санях, очистили снег из саней, устроились поудобнее, и двинулись к цели. Теперь движение замедлилось, так как некоторые, наметенные бураном, сугробы пришлось преодолевать с двух, а то и трех попыток. Проехав с десяток километров, заметили приближающийся навстречу трактор. Вскоре встреча состоялась. Оказалось, Михаил Канюка сообщил по телефону о том, что транспорт в Родники из Эмбы отправлен, должен прибыть не позднее 6-7-и вечера. Когда трактор к сроку не прибыл, то механик Белодед Иван Яковлевич отправил в ночь, другой трактор навстречу для помощи с опытным трактористом Андреем Лаукерт. Помощь пришлась кстати. Два трактора тандемом в сцепке потащили сани веселее без остановок. С дядей Андреем я до армии работал в одной бригаде Федора Матвеевича Майсак и, оказавшись в кабине с ним, чувствовал себя опять членом того дружного трудового коллектива. С его сыном, тоже Андреем, я переписываюсь в ОК. Он с отцом сейчас в ФРГ. Служил младший Андрей срочную в СССР и, как и я, в РВСН.
Приближаемся к долгожданному спуску к селу. Наконец, видны постройки Чеченского аула, дым из труб. Около 3-х часов дня прибыли в Родники.
Меня встречала и обнимала мама, вся в тревоге и слезах. Сестренка Лиля радостно повисла на моих плечах.
 |
| Фото из архива Терехова Н. |
Комментариев нет:
Отправить комментарий